Глава II Судьба
(Из воспоминаний Александры Гарнаевой)
…Шура стояла на платформе в новом голубом платьице, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Опять электричка задерживается! Так можно и на занятия опоздать…
А вагоны товарняков бежали и бежали мимо, напоминая о далеком 42-м, когда она, закончив курсы медсестер, была направлена в военный госпиталь. Сколько дорог тогда было изъезжено! Вот так в конце войны она попала сюда, в этот маленький городок, в госпиталь. И везде и всегда была «Шурка — артистка», радуя людей своим пением. Но и медсестрой была отличной. Сколько тяжелораненых прошло через ее заботливые руки!
…Визгливый свисток электрички вернул Шуру к действительности. Наконец- то! Она побежала к вагону, сливаясь с толпой таких же ожидающих. Какое-то знакомое лицо мелькнуло перед глазами…
Шура машинально посмотрела — и тут же отвернулась, прибавив шаг. Вот уж с кем она сейчас не хотела встречаться! Новый директор клуба «Стрела», куда она ходила заниматься пением, Юрка Гарнаев — красавец мужчина, известный балагур и весельчак, предмет воздыханий всей женской половины клубной самодеятельности. Шура краем глаза посмотрела в его сторону. Слава Богу, кажется садится в другой вагон! Ишь, вырядился в новый костюм! Наверняка едет на очередное свидание. Она вскочила в соседний вагон и села в уголок около окошка.
Шура любила эти поездки в Москву. Ехать долго, можно помечтать о будущем. А оно, конечно, будет прекрасным. Скоро она, Шура, поступит в музыкальный институт, и обязательно станет настоящей оперной певицей. Ее возьмут в театр, а дальше — гастроли по всему миру, цветы, любимые арии… Она уже мысленно напевала арию Снегурочки: «С подружками по ягоды…»
— Здравствуй… — знакомый голос вернул Шуру в вагон. Она повернула голову — и сердце екнуло. Это он, зав клуба!
— В соседнем вагоне все места заняты, а тут вроде бы посвободней…
Он сел напротив и с улыбкой посмотрел на Шуру. Но она не отвечала. Ну уж нет! Она, человек строгих правил, ни за что не поддастся на его чары!
— Тебя ведь, кажется, Шурой зовут?
Молчать дальше становилось неудобно.
— Да, Александрой.
Он улыбнулся:
— Ну, зачем же так официально? Куда же ты едешь?
— На занятия по вокалу.
— Я… — глаза его вдруг стали светло-зелено-грустными, — Я сыночка еду навестить…
Шура изумленно посмотрела на него. Как, у него есть сын?
— У меня все очень сложно в жизни, Шура. Невезучий я, что ли! Это ведь я только сейчас директор клуба. А вообще-то я летчик… был… Все было: и летал, и жена была, и двое ребятишек…
Голос его задрожал, на глаза навернулись слезы. Он пытался их скрыть, отвернувшись к окну. Шура украдкой, стараясь не смутить, посмотрела на него. Он сидел перед ней совсем не такой как всегда. Куда девался красавец-балагур? Нет, теперь это был уже немолодой человек, с морщинками под глазами и впалыми щеками. Шура впервые заметила его худющую шею в воротнике рубашки. В руках он держал маленький сверточек и сеточку с какими-то продуктами. Острая, щемящая сердце жалость к этому человеку охватила Шуру. Она протянула руку и тихонько дотронулась до его пальцев:
— Юрий Александрович! Юра…, — Она не заметила, как впервые назвала его просто по имени. Он оглянулся на ее участливый жест:
— Да тут, собственно, ничего интересного. Закончил летное училище, летал, был инструктором, женился, в 38-м родился сын, потом дочка. Потом война… Ну и влип по полной программе из-за одной сволочи…
Глаза его стали жесткими, кулаки сжались, под скулами заходили желваки.
— Дали мне как следует! Полетел вверх тормашками отовсюду в общем из-за ерунды…
Он замолчал, наклонив голову. Шура смотрела на него не отрываясь, боясь проронить хоть слово.
— Ну а потом… жена ушла к другому, забрала дочку. Сына я отправил к матери. Вот еду теперь к ним с гостинчиком — сынок-то, Славик, приболел…
Шура не заметила, как по щекам у нее струились слезы, а сердце сжималось от нестерпимой жалости и стыда за себя. Как же она могла раньше так плохо о нем думать! Ведь вот он на самом деле какой — несчастный одинокий человек! Он внезапно посмотрел на нее:
— А знаешь, Шура, как я хочу летать! Сплю — и вижу самолеты…
Жаркая волна хлынула ей в лицо…
-Так ты не сдавайся, Юра! Ты ведь еще совсем молодой! И сынок обязательно поправится, вот увидишь! Ей хотелось вот здесь, сейчас же пожалеть его, как ребенка, погладить по голове…
Поезд затормозил. Юра встал, улыбнулся:
— Ну, вот мне и выходить пора. Ты уж не сердись на меня, Шура, мне ведь даже и поговорить-то толком не с кем…
— А ты приходи ко мне! — вдруг вырвалось у нее
— Просто так… поговорить…
И сразу щеки залились краской: «Ужас! Еще подумает, что навязываюсь…»
Юра внимательно посмотрел на нее и направился к выходу. И уже в проходе, как бы мимоходом, спросил:
А ты где живешь-то?
И она, смущаясь и холодея, ответила:
В бараке, недалеко от больницы…
…Дни шли за днями. В этой череде происшедшее событие стало забываться, терять болезненную остроту. Шура готовилась к экзаменам в музыкальный институт, много занималась.
Однажды вечером, примеряя новое сценическое платье, она услышала стук в дверь и смех соседок:
— Шурка, к тебе пришли!
Она открыла дверь… и обомлела. На пороге стоял он, Юра, и улыбался:
— Вот, ты приглашала… А я шел мимо и подумал — дай зайду…
Она, не в силах ничего сказать, сделала шаг назад, рукой приглашая зайти. Юра вошел в комнату и тут же крепко обнял ее за плечи.
— Осторожно, розочку на платье помнешь…У меня же завтра прослушивание… — еле прошептала она. Он обхватил ладонями ее розовое лицо и сказал очень твердо:
— Ты теперь будешь петь только для меня. Поняла?
И она, заливаясь какой-то сладкой истомой, действительно поняла, что теперь вся ее жизнь принадлежит только ему. Отныне и навсегда….